Ян Стивенсон и дети, которые помнят чужую жизнь

Ян Стивенсон был заведующим кафедрой психиатрии Виргинского университета и автором работ по психосоматике, когда в начале 1960-х занялся темой, стоившей ему академической репутации. В 1967 году он основал в университете подразделение, посвящённое изучению необычных переживаний, — на средства, значительную часть которых дал изобретатель ксерографии Честер Карлсон.

К моменту его смерти в 2007 году архив насчитывал более двух с половиной тысяч случаев, собранных в Индии, Шри-Ланке, Ливане, Турции, Мьянме, Таиланде, Западной Африке и на северо-западе Северной Америки.

Оценивать эту работу интересно не потому, что она что-то доказывает, а потому, что она даёт редкий пример добросовестного исследования там, где строгий эксперимент невозможен в принципе.

Что именно он изучал

Сценарий, повторяющийся из случая в случай, выглядит так. Ребёнок в возрасте двух-пяти лет начинает говорить о другой жизни: называет имя, место, родственников, обстоятельства смерти. Иногда узнаёт незнакомых людей, иногда проявляет навыки или страхи, не объяснимые его опытом. К семи-восьми годам рассказы обычно прекращаются.

Метод Стивенсона состоял в следующем: приехать как можно раньше, опросить всех доступных свидетелей с обеих сторон по отдельности, зафиксировать, кто и что слышал от ребёнка до того, как семьи встретились, найти документы — свидетельства о смерти, протоколы вскрытия, полицейские отчёты.

Отдельное направление работы — соответствия между родимыми пятнами или врождёнными особенностями ребёнка и смертельными ранениями человека, о котором он говорит. Этому посвящён двухтомник 1997 года: 225 случаев, значительная часть с медицинскими документами.

Что говорят критики

Возражения серьёзны и в основном методологические, а не идеологические.

• В подавляющем большинстве «сильных» случаев семьи успевали встретиться до приезда исследователя; записанные заранее утверждения ребёнка — редкость
• Работа шла через переводчиков и местных помощников, часто разделявших веру информантов, что создаёт риск наводящих вопросов и сглаживания при переводе
• Случаи концентрируются там, где в перевоплощение верят; в культурах без такого представления детские рассказы не оформляются в связный сюжет и не фиксируются взрослыми
• Совпадения по родимым пятнам уязвимы статистически: пятна есть почти у всех, а смертельные ранения приходятся на ограниченное число областей тела
• Публикации выходили преимущественно в изданиях, связанных с самим направлением; независимых повторений мало

Существенно, что сам Стивенсон формулировал осторожнее многих своих сторонников. Он последовательно называл собранное «наводящим на мысль», а не доказательством, отводил в книгах отдельные разделы под перечисление слабостей метода и настаивал, что альтернативные объяснения не исключены.

Заголовок «Двадцать случаев, наводящих на мысль о перевоплощении» — точная формулировка. Разница между «наводит на мысль» и «доказывает» здесь не риторическая.

Обычные объяснения

Скептическая сторона предлагает набор механизмов, каждый из которых подтверждён независимо.

Криптомнезия — услышанное и забытое возвращается как собственное воспоминание, без метки об источнике. Дети особенно к этому склонны: они плохо запоминают, откуда узнали что-либо.

Семейные разговоры. В деревнях с плотными связями история чужой смерти известна многим, и ребёнок мог слышать её обрывками.

Реконструкция взрослыми. После того как рассказ ребёнка воспринят всерьёз, окружающие начинают уточнять, подсказывать и запоминать выборочно; через полгода семейная версия уже гораздо стройнее исходной.

Социальные мотивы. В отдельных случаях идентификация ребёнка с умершим давала семье выгоды — от материальной помощи до изменения статуса; Стивенсон, впрочем, отмечал и обратные примеры.

Что осталось после

Работу продолжает Джим Такер, психиатр того же университета, разработавший шкалу для оценки надёжности случая. Отдельный интерес представляют американские случаи: там, где культурного ожидания нет, рассказы возникают реже и слабее документируются — и это само по себе результат, хотя интерпретируют его по-разному.

Факт, который не оспаривается ни одной стороной: дети действительно рассказывают такие вещи, и это воспроизводится. Открытым остаётся вопрос об источнике содержания.

Главная ценность архива Стивенсона — не в выводе, а в стандарте. Он показал, как выглядит честная работа с материалом, который нельзя воспроизвести в лаборатории: фиксировать до проверки, разделять свидетелей, публиковать неудобные детали и не называть доказательством то, что им не является. По этому стандарту, к слову, не выдерживает проверки большинство сенсационных публикаций на ту же тему — включая те, что ссылаются на самого Стивенсона.