Кеннет Арнольд и рождение «летающих тарелок»

Двадцать четвёртого июня 1947 года бизнесмен из Бойсе Кеннет Арнольд летел на маленьком самолёте вдоль Каскадных гор в штате Вашингтон. Попутно он высматривал обломки разбившегося транспортника морской пехоты: за находку обещали пять тысяч долларов.

Около трёх часов дня, на высоте примерно двух с половиной километров, между вершинами Рейнир и Адамс он заметил цепочку из девяти ярких объектов. Арнольд засёк время прохождения между двумя ориентирами и получил скорость, которая тогда казалась невозможной, — порядка тысячи семисот миль в час. В интервью он осторожно назвал цифру около тысячи двухсот.

Через сутки его слова попали в газету, и в мировой язык вошло выражение, определившее облик темы на восемьдесят лет вперёд.

Что он на самом деле описал

Ключевая фраза Арнольда касалась не формы, а движения. Объекты, по его словам, шли как блюдце, если пустить его прыгать по воде: рывками, покачиваясь, ловя солнце плоскостями.

Сами объекты он описывал иначе. В рапорте, который Арнольд позже отправил в ВВС, есть его рисунок: тонкая серповидная форма с выпуклой задней кромкой, что-то среднее между полумесяцем и наконечником. В одном из интервью он сравнил их с половинкой блюда для пирога. Ни диска, ни купола, ни тарелки в привычном смысле там не было.

Репортёры газеты в орегонском Пендлтоне, куда Арнольд прилетел на следующий день, взяли у него интервью и отправили сообщение по телеграфному агентству. Из сравнения с блюдцем родились слова flying saucer и flying disc — «летающее блюдце» и «летающий диск». Кто именно первым поставил их в текст, до конца не установлено: над заметкой работали двое.

Как слово изменило наблюдения

Дальше произошло то, что трудно объяснить чем-либо, кроме силы формулировки. В июле 1947 года по США прокатилась волна сообщений — сотни за несколько недель. Опрос августа того же года показал: о летающих блюдцах слышали девять американцев из десяти.

И описания изменились. До июня 1947 года люди, сообщавшие о странном в небе, говорили о сигарах, шарах, ракетах, огнях. После — резко выросла доля дисков и тарелок. Исследователь Мартин Коттмайер, разобравший ранние отчёты, обратил внимание на эту границу: свидетели начали видеть предмет, названия которого до Арнольда не существовало.

Это не значит, что люди выдумывали. Восприятие неясного объекта достраивается по имеющимся образцам — механизм известный и хорошо изученный. Когда единственная доступная категория для непонятного в небе называется «блюдце», в неё попадает то, что при других обстоятельствах описали бы совершенно иначе.

Арнольд до конца жизни жаловался, что пресса переврала его рассказ. Он говорил о том, как объекты двигались, а получил название их формы.

Что видел Арнольд

Точный ответ неизвестен, и это следует признать прямо. Проект «Синяя книга» позже отнёс случай к миражам: при определённом распределении температуры воздуха горные вершины и снежные поля дают вытянутые дрожащие отражения.

Предлагались и другие версии:

• линзовидные облака, характерные для района Каскадных гор;
• снег, сдуваемый ветром с гребней и подсвеченный солнцем;
• стая крупных птиц, например пеликанов, воспринятая как далёкие объекты;
• звено самолётов, дальность до которого свидетель оценил неверно.

Слабое место всех этих объяснений одно и то же — расстояние. Скорость, которую вычислил Арнольд, целиком зависит от предположения, что объекты находились у дальних гор. Если они были ближе, а оценить дальность в воздухе без опорных ориентиров крайне трудно, то и скорость их была обычной. Опытный пилот ошибается в таких оценках не реже прочих: это ограничение зрения, а не квалификации.

Почему этот случай важен

Кеннет Арнольд не был искателем сенсаций. Он налетал тысячи часов, участвовал в поисково-спасательных работах, дал подробный письменный рапорт военным и поначалу не пытался на этом заработать. Его добросовестность подтверждали все, кто с ним работал.

Именно поэтому случай ценен: он показывает, что честный и внимательный свидетель может дать точное описание своих ощущений и при этом ошибиться в выводах. Между «я видел девять ярких объектов, двигавшихся необычно» и «это были аппараты неизвестной природы» лежит целый набор допущений — о дальности, размере, скорости, — и ни одно из них проверить было нечем.

Двадцать четвёртое июня 1947 года стоит считать датой рождения не явления, а языка описания. Небо не изменилось. Изменилась категория, в которую люди с тех пор складывают увиденное, — и одно неточно переданное сравнение оказалось влиятельнее, чем любой из последующих официальных отчётов.